» Борис Пастернак | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 12th September, 2010 раздел: Критические статьи

Цитируется по: История русской советской поэзии 1941 – 1980. Ленинград, “Наука”, ЛО, 1984.

С. 151 – 152 (начало тут: http://poezosfera.ru/?p=3389)

Отчасти сходную радость нового мирочувствования переживая в это время и Б. Пастернак, создавший в 1956—1959 гг. цикл стихов «Когда разгуляется». Он теперь, как и Н. Заболоцкий, в несравненно большей степени объективирует пейзаж, т. е. не стремится к тому, чтобы превращать природу в гигантский экран собственной души, но целомудренно как бы отходит в сторону, давая ему жить своею жизнью. «Меня деревья плохо видят На отдалённом берегу». Он преисполнен удивления, нежности и того чувства бережности в воссоздании его реальных черт, какого раньше его сосредоточенная на субъективности лирика почти не знала. Теперь поэт хочет «привлечь к себе любовь пространства».

Природа, мир, тайник вселенной,
Я службу долгую твою,
Объятый дрожью сокровенной,
В слезах от счастья отстою. (1)

В стихотворениях «Весна в лесу», «Когда разгуляется», «По грибы», «Осенний лес», «Липовая аллея», «Заморозки», «Золотая осень» поэт внимательно прислушивается к звукам и шорохам мира. Он ощущает себя должником времени. В стихотворении «Ночь» возникает образ лётчика, пролетающего над многолюдным и тревожным миром. «Страшным креном» повернут перед его взором Млечный Путь, «горят материки», «блуждают, сбившись в кучу, небесные тела»… Вселенная, Земля и душа Лётчика преисполнены тревоги.

В этом же цикле появляется образ Блока, а вместе с ним в стихи входит мотив вселенского непокоя, взвихренной эпохи, слышится посвист мирового ветра, возникают кровавые, зловещие горизонты, таящие угрозы.

автор: admin дата: 1st August, 2010 раздел: Русская поэзия

Борис Пастернак

ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ

(Два отрывка)

1

Хмуро тянется день непогожий.
Безутешно струятся ручьи
По клеенчатой двери прихожей
И в открытые окна мои.

За оградою через дорогу
Затопляет общественный сад.
Точно звери вдали пред берлогой
Почернелые тучи лежат.

Мне в ненастьи мерещится книга
О земле и её красоте.
Я рисую лесную шишигу
Для тебя на заглавном листе.

Я не плачу, я травлю и режу,
Надо запечатлеть на меди
Эту жизнь, этот путь непроезжий,
Этот дождь, этот сад впереди.

Ах, Марина, давно уже время
Да и труд не такой уж ахти
Твой заброшенный прах в реквиеме!
Из Елабуги перенести.

Торжество твоего переноса
Я задумывал в прошлом году.
Я слонялся у Камского плёса,
Где зимуют баркасы во льду,

Сумрак веял над снежною степью
Чёрный, точно разбойничий флаг.
Крыши зданий и яблони в крепе
Были белы, как мебель в чехлах.

Ты б в санях переехала Каму
В час налётчиков и громил.
Пред тобой, как пред Пиковой дамой,
Я б от ужаса лёд проломил.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

В. Я. Брюсову

Петроград, 15/VIII—1922

Дорогой Валерий Яковлевич!

Если бы я попросту и запросто собирался к Вам всё то долгое время, что я мечтал о посещении Вас, ссылка на многочисленные помехи, тому препятствовавшие, не имела бы смысла. Находил же я время, между дел, для встреч с приятелями, для чего хотите, и среди последнего, в первую голову, для мечтаний о настоящей встрече с Вами. Вот эта-то мечта, совсем особенная и сообщила препятствиям характер непреодолимости, которого у них на деле не было. Встреча с Вами должна была по мысли моей и по чувству быть отчётной и исчерпывающей, ей должен был быть посвящён целый день,— в том смысле,— что часу, который бы Вы разрешили мне провести с Вами, не должно было предшествовать ничего отвлекающего и ничто постороннее и озабочивающее за ним не должно было следовать. Таким мыслился мне этот,— гадательный — а теперь уже утраченный день в меру той нешуточно глубокой признательности, вне и без которой я не могу и никогда не смогу сделать ни одного Вам навстречу шага. Вы склоняете к простоте и короткости в обращении,— склонили многих и не таких, как я,— склонился бы к этому и я,— да Вы тут верно не при чём.

Вероятно эта моя признательность глубже хорошей учтивости,—и по-видимому поток этой благодарности, всплывающей при всякой моей мысли о Вас, направлен столько же к Валерию Яковлевичу, столько и к Брюсову, к поэтической силе высокой (по размерам и по степени) заразительности, к родной и, вместе с тем,— старшей стихии, которая сначала — помощью заочной заразительности сложила тебя и как бы вызвала к существованью, затем — тебя заметила и тебя назвала — и — наконец, (как кажется многим) — в деле рук своих и в своём предвиденьи оказалась правой. Если бы я сказал, что я сплошь и целиком — ученик Ваш, что я вышел из Вас,— так, как из Вас вышли Гумилёв, Ходасевич и многие — это было бы лестью, это было бы неправдой.— И это было бы приниженьем той правды, которая меня с Вами связывает, которою я горжусь и которая многим значительнее зависимости от Вас упомянутых.

Если у индивидуальности есть лицо, и если оно — целостно, то в любой из эмоциональных плоскостей этой индивидуальности (любовной, волевой, творческой и пр.) — обязательно имеется другое человеческое лицо, к которому целостность первой восходит как к своему началу, и в присутствии которого лицо индивидуальности,— потрясается, освещается, собирается воедино.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

Ольге Тимофеевне Збарской

< ноябрь 1917>

Милая Ольга Тимофеевна! Ну и спасибо же Вам, без конца и без краю! Скажу кратко и уверенно: как только поулягутся события, жизнь на жизнь станет похожа, и будем мы опять людьми (потому сейчас тут не люди мы) — выйдет большая моя вещь, роман, вчерне почти целиком готовый. Так вот, попадётся он Вам на глаза когда-нибудь, хоть не скоро это, знайте и запомните, что первую часть его подымать помогли мне Вы. Не шучу нисколько. Вы и вообразить себе не можете, как чудесно, насколько в пору и кстати Вы вдруг вспомнили обо мне. Вчера всё вечером вышло. А при этой работе, в напряжении, заметил я, сгораешь чудовищно быстро. Подхожу я к окну, веско так, с думой на неделю, как быть, что-то завтра Бог пошлёт, ночь тёмная, непроглядная, обычная стрельба в вымершем городе— что-нибудь пошлёт непременно, думаю, кого-нибудь, нематериальное что-нибудь, поддержку какую-нибудь, или радость на подтопку, знаете, бывает так. И что же, утром звонят по телефону, длинный разговор о каком-то сборнике, назначаю плату, принимают, о радость! — как Вас звать, очаровательный тенор — так-то и так-то. Раз. А потом брат ко мне является: посылка тебе от Ольги говорят Тимофеевны, если не спутали у Ушковых в конторе.

Нет, не спутали в конторе у Ушковых, – только не сказали ему, чем я заслужил у Вас такую память, щедрую такую и животворящую?! Ах, милая Ольга Тимофеевна, да объясняй я Вам битый час значение совершенного Вами, Вы ведь всё равно вполне не поймёте, что это за богатство, как просто — проницательно, свободно и благородно вышло это у Вас и — пришло ко мне от Вас и от вчерашнего Бога.

Вы не смейтесь, пожалуйста, я ведь сам сумасшедший немного, по-своему суеверен, и вероятно уже стар и дик душой — и год этот — ужасный, и город этот голодный, смертоносный и разрушающийся, не произведший за этот срок ни одной живой пылинки — всё это, взятое вместе, способно лишить толковой речи хоть кого.

Но довольно об этом. Теперь Вы и сами уже уверились, что Вы — ангел. Сегодня как раз Фанни Николаевна уезжает. Страшно хотелось бы послать Вам чего-нибудь хоть отдале-е-е-нно напоминающего о значении Вашей посылки. Но в Москве ничего такого не найдёшь или если есть что, так нет приступу. Вам расскажут побывавшие тут. Что мы одним чудом спасаемся, знайте Вы, одно из его чудесных орудий.

автор: admin дата: 26th June, 2009 раздел: Из личной переписки

БОРИС ПАСТЕРНАК

ИЗ ПИСЕМ РАЗНЫХ ЛЕТ

Цитируется по: Пастернак Б.Л. Из писем разных лет. Сост. Е.Б. Пастернак. Изд-во ЦК КПСС «Правда». 1990. Библиотека «Огонёк».

Родителям

1.

< после 19 июля 1914 >

Наконец-то! Это не упрёк, я знаю, теперь не до писем вам, но когда же, как не теперь так настоятельна и непреодолима потребность в том, чтобы увидеть вас! Произошла молниеносная перестановка явных и тайных симпатий и антипатий. Не говоря о специально-племенных чувствах (sapienti sat)(1), душевное расположение всякого кочегара культуры—а таков прежде всего художник — не нуждалось до сих пор в толковании. И вдруг! История не знает ничего подобного и узурпации Наполеона кажутся капризами, простительными гению в сравнении с этим бесчеловечным разбойничьим актом Германии. Нет, скажи — ты, папа, на милость, что за мерзавцы! Двуличность, с которою они дипломатию за нос водили, речь Вильгельма, обращение с Францией, Люксембург и Бельгия!

И это страна, куда мы теории культуры ездили учиться! Рядом с этими, укладывающимися в строчку, потому что и газеты уже набрали их печатным путём, чувствами — стоячий как кошмар, цельный и непроницаемый хаос.

Поездка Балтрушайтисов (2) — на рассвете, почти бегство. Целый день ливень, тоска, запустение! И это запустение, и эта тоска и прежде всего конечно, это ненастье,— во всякое иное время — столь благодатные для меня. Я не верю своему искусству, если заправляю его в солнечный день: лёгкий жар, с которым это действие всегда так связано, исходит как будто бы все от того же полдня и ты не чувствуешь себя язычком пламени, зажжённого на письменном столе в пасмурный утренник под оползающим, расседающимся небом. Такие дни — дни для лирика.— Эта подробность тоже не последняя светотень в сети частого этого безвременья; А когда я прочёл воззвание Пуришкевича к забвению всякой племенной розни — не выдержал и разрыдался, до того все нервы перетянуты были. Господи, до чего нас измучили! Может быть всё позорно это: Оболенское (3) и вывод отсюда и то, что после приступа этого заныло, взвыло что-то во мне и я без лишних слов, как в собственную свою комнату, прошёл к Ивановым, у них пианино,— но у Веры Константиновны (4) брат офицер в Гродне!! Он не говорит вероятно о настроениях и о культуре и о Европе в эти дни и ещё менее вероятно импровизирует. Но отчего же я остаюсь собою и не краснею? Нет, не шутка вероятно и наше дело и достаточно в нём фатального, которое вдруг оказывается таинственным образом сродни общему фатуму этих дней.

День — как в паутине; время не движется, но капля за каплею высасывается каким-то узлом ненастья, — и подчиняясь этой топкости засасывающего неба, выходишь к вечеру за ворота, за плечами — тургеневская изгородь усадьбы — впереди — свинцовая пустыня, пустыри в слякоти, жнивья, серые, серые, вороньё, комья пара, ни души, и только полный, невыносимо многоверстный кругом очерченный горизонт вокруг тебя— ты — центр его заунывных ветров и центр его усыпительного гипноза и сколько бы ты ни шёл, всё будешь осью его, равномерно перекочёвывающей осью. На горизонте, частые поезда товарные, воинские. И это всё один и тот же поезд или ещё вернее чьё-то повторяющееся без конца причитанье об одном, последнем проползшем поезде, который, может быть, прошёл и вправду, до этого наваждения, до этой мёртвой думы, от которой оторвалась последняя надежда, в последний день, быть может 19-го, когда действительность ещё существовала и выходили ещё из дому, чтобы вернуться затем домой.