» Михаил Кульчицкий | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
автор: admin дата: 15th June, 2009 раздел: Стихотворения

МИХАИЛ КУЛЬЧИЦКИЙ

Цитируется по: Сквозь время. Сборник. М., “Советский писатель”, 1964, 216 стр.

БЕССМЕРТИЕ

(Из незавершенной поэмы)

Далёкий друг! Года и версты,
И стены книг библиотек
Нас разделяют. Шашкой Щорса
Врубиться в лучезарный век
Хочу. Чтоб, раскроивши череп
Врагу последнему и через
Него перешагнув, рубя,
Стать первым другом для тебя.

На двадцать, лет я младше века,
Но он увидит смерть мою,
Захода горестные веки
Смежив. И я о нём пою.
И для тебя. Свищу пред боем,
Ракет сигнальных видя свет,
Военный в пиджаке поэт,
Что мучим мог быть лишь покоем.

Я мало спал, товарищ милый!
Читал, бродяжил, голодал…
Пусть: отоспишься ты в могиле –
Багрицкий весело сказал…
Но если потная рука
В твой взгляд слепнет «бульдога» никелем –
С высокой полки на врага
Я упаду тяжёлой книгой.

Военный год стучится в двери
Моей страны. Он входит в дверь.
Какие беды и потери
Несёт в зубах косматый зверь?
Какие люди возметнутся
Из поражений и побед?
Второй любовью Революции
Какой подымется поэт?

автор: admin дата: 15th June, 2009 раздел: Воспоминания друзей, Поэты о поэтах, Советская поэзия

Давид Самойлов

ПОКОЛЕНИЕ СОРОКОВОГО ГОДА

Цитируется по: Сквозь время. Сборник. М., “Советский писатель”, 1964, 216 стр.

Стр. 66 – 73

Лет двадцать с лишком назад, до войны (а теперь уже можно писать — в конце тридцатых годов), по Москве ходило множество молодых поэтов. Впрочем, и сейчас, наверное, молодых поэтов в Москве не меньше, просто я не всех знаю, а тогда знал всех.

Поэты были в Литинституте, в ИФЛИ, в университете, были в педагогическом и юридическом. Лет им было от 18 до 20, мало кто из них успел напечататься, но нельзя сказать, что никто их не знал. Во-первых, они хорошо знали друг друга и жили не розно. Во-вторых, их знали многие сотни московских студентов, аудитория строгая и живая.

В ИФЛИ самым знаменитым поэтом был Павел Коган.

Я познакомился с ним осенью 1938 года на заседании литературного кружка. Нахмурив густые брови, чуть прищурив глаза, он уверенно читал стихи, подчёркивая ритм энергичным движением худой руки, сжатой в кулак. Вскоре мы подружились.

…Поздней осенью 1938 года мы решили показать свои стихи Илье Львовичу Сельвинскому. Позвонили ему. Он пригласил нас к себе. В кабинете на Лаврушинском мы — Павел Коган, Сергей Наровчатов и я — читали стихи, пили чай с сушками и разговаривали до поздней ночи. Илья Львович признал нас поэтами. Помню восторженное настроение, в каком мы вышли на пустынный Лаврушинский и обнялись от избытка чувств. Долго стояли мы обнявшись на углу и никак не могли расстаться.

Однажды в крошечной прокуренной насквозь комнатке за кухней — у Павла Когана — мы говорили об учителях. Их оказалось множество — Пушкин, Некрасов, Тютчев, Баратынский, Денис Давыдов, Блок, Маяковский, Хлебников, Багрицкий, Тихонов, Селывинский. Называли и Байрона, и Шекспира, и Киплинга. Кто-то назвал даже Рембо, хотя он явно ни на кого не влиял. Ради интереса решили провести голосование — каждый должен был вписать десять имён поэтов, наиболее на него повлиявших. Одно из первых мест занял Маяковский. На последнем оказался — Шекспир.

Обилие учителей не означало, что мы были неразборчивы. Если присмотреться к именам, мы были довольно разборчивы. Была жадность к стихам. Павел Коган знал их на память в несметном количестве и любил читать чужие стихи не меньше, чем свои.

автор: дата: 1st October, 2008 раздел: Поэты о поэзии

Юлия Друнина. Гимн поколению

(Размышления по поводу поэтического представления «Павшие и живые» в Московском театре на Таганке)

1. «Оставайся! Мы тебя не пустим…»

Рискуя жизнью, некий посетитель зоопарка спас ребёнка, упавшего в вольер к медведям. Симпатичная девушка, случайная свидетельница этого подвига, затащила спасителя к себе. Её застенчивый, мешковатый гость оказался участником войны. Он оживляется, рассказывая де­вушке o своей романтической фронтовой юности.

Но тут вваливается шумная компания мальчиков и девочек. Среди них, элегант­ных и ироничных детей новой эпохи, так одинок и трагичен этот близорукий неук­люжий человек, не умеющий к тому же танцевать твист. Да, конечно, он – герой. Ну и что? Мы же не в окопах, а на вече­ринке: здесь пристрастие к героическим воспоминаниям просто неуместно. Сколь­ко, в конце концов, можно твердить o войне? Беднягу перестают слушать. Мо­лодежь c упоением «даёт твист».

«Неужели действительно надоело, за­былось то время? – звучит со сцены раз­думчивый голос Ведущего.- Для чего нее мы тогда пишем книги, ставим кино­фильмы?»

Да, в самом деле – для чего? Для чего режиссёр Юрий Любимов сделал своё «поэтическое представление»: композицию по стихам поэтов-фронтовиков – павших и живых?

На этот вопрос отвечают аншлаги, ко­торые сопровождают каждый спектакль. Попробуйте-ка достать «лишний билетик»!

На этот вопрос отвечает и та особая наэлектризованная тишина в зале, высокое напряжение которой не нарушается все три часа «поэтического представления». Подумайте только: три часа стихов (без антракта!), причем не любовных, не юмористических, не «сенсационных», – строгих, скромных, фронтовых стихов.

Потом – овация, но овация тоже особая – аплодируют молча, c перехваченным горлом, c глазами, блестящими от пролитых или сдерживаемых слез.

Так бывает редко – тогда, когда сталкиваешься c чем-то очень чистым, трагическим и значительным. А что может быть чище, трагичнее и значительнее судьбы российских юных поэтов, добровольно ушедших из студенческих аудиторий в окопы переднего края?

Спасибо театру, сделавшему смелое и благородное дело – давшему вторую жизнь тем, кто не вернулся из разведки, тем, кто упал y безымянной высотки или у стен Сталинграда.

…Погаснет свет в зале, и на сцену, освещенную заревом вечного огня, войдет Он – солдат Великой Отечественной войны.

Бледный и усталый от сраженья,
Он войдёт и скажет на ходу:
– Я в грязи, а здесь стихотворенье!
Лучше я, товарищи, уйду!

– Оставайся! Мы тебя не пустим!
Здесь твой дом! И здесь твоя семья!
Лучшая учительница чувствам –
Русская застенчивость твоя.

Заходи же! Ты имеешь право!
Оставайся! Ты – хозяин тут,
Потому что реки нашей славы
B океан бессмертия текут!

И опять идут за ротой рота
В смертный 6oй, и впереди, взгляни
Партии раскрытые высоты,
Комсомола яркие огни!

Этих стихов Михаила Светлова нет в спектакле, но мне кажется, что они удивительно точно выражают то чувсгво, ко­торое испытываем мы, зрители, когда слышим со сцены горький и недоумеваю­щий вопрос Ведущего: «Неужели действительно надоело, забылось то время?»

2. «Мужчины умирают, если нужно…»

Москва сорокового, предвоенного года. Три судьбы, три начинающих поэта – Михаил Кульчицкий, Павел Коган, Все­волод Багрицкий.

Вот они на авансцене, на трёх помостах… Жизнерадостные, смелые, по-юношески строгие и нетерпимые в своих суждениях о жизни и об искусстве. Иногда хочется с ними и поспоритъ – «хрестоматийный глянец» этим ребятам ни к чему. А с высо­ты шестидесятых годов многое видней.

«У нас – у молодых поэтов нового течения – много пунктов разногласий с теперешними серыми стихами в журна­лах,- пишет родным Миша Кульчиц­кий.- Cейчас одеревенение в поэзии. Душно… Сейчас надо такие: «Вперёд! Ура!..» Я таких писать не умею, видит бог».

Да, это было сложное время. Но, перебирая пожелтевшие журналы далёких сороковых годов, видишь, что там печатались не только серые барабанные стихи, не только «Вперёд! Ура!». Мелькают имена Асеева, Светлова, IIacтepнака, Луговского, Уткина, Симонова, Алигер, Стрель­ченко – стихи многих поэтов выдержали жестокую проверку временем.

Но серятины действительно хватало. Именно против неё был направлен пафос «молодых поэтов нового течения». И против благополучных и гладеньких деятелей литературы, ратующих за благополучные и гладенькие стишки, за стишки-штампы.

На сцене Павел Коган расправляется с одним из таких деятелей очень просто – спокойно засовывает его под трибуну. В жизни всё было, конечно, сложней…

Но вскоре и молодым и маститым поэтам пришлось воевать с настоящим врагом: грянуло 22 пюня 41 года.

Я позабыл о ссорах и разладе
И понял, что у нас одни враги,
В ту ночь, когда на интендантском складе
Поэты примеряли сапоги,­ –

писал тогда Евгений Долматовский.

Три студента-филолога, три мушкетёра сороковых годов ушли на фронт добровольцами, как и тысячи их сверстников.

Никто из троих не вернулся обратно. В братской могиле под Новороссийском похоронен лейтенант Пагел Коган. Погиб под Сталинградом младший лейтенант Михаил Кульчицкий. Осколок авиабомбы убил Всеволода Багрицкого – этот же осколок пробил его планшет, тетрадь сти­хов и письма матери…

Никто из троих не вернулся. И всё же они с нами. Отсветы вечного огня освещают их лица. Нет, это не бутафорский огонь и это не сцена в маленьком театре на Таганки. Три мальчика погибли, чтобы стать бессмертными. Впрочем, к ним не подходит инфантильное слово «мальчики». Они были мужчинами. Это о них писал поэт-фронтовик Михаил Львов:

Мужчины умирают, если нужно,
И потому живут в веках они.