» Александр Блок. Город мой. Стихи о Петербурге-Петрограде | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
  • Метки

  • автор: admin дата: 24th October, 2008 раздел: Поэты о Петербурге, Русская поэзия

    Александр Блок
    Город мой

    Стихи о Петербурге-Петрограде

    Цитируется по: Александр Блок. Город мой. Стихи о Петербурге-Петрограде. Лениздат, 1957, стр. 51 – 71

    * * *
    К. М. С.

    Помнишь ли город тревожный,
    Синюю дымку вдали?
    Этой дорогою ложной
    Молча с тобою мы шли…
    Шли мы – луна поднималась
    Выше из тёмных оград,
    Ложной дорога казалась –
    Я не вернулся назад.
    Наша любовь обманулась,
    Или стезя увлекла –
    Только во мне шевельнулась
    Синяя города мгла…
    Помнишь ли город тревожный,
    Синюю дымку вдали?
    Этой дорогою ложной
    Мы безрассудно пошли…

    23 августа 1899

    * * *

    Город спит, окутан мглою,
    Чуть мерцают фонари…
    Там, далёко за Невою,
    Вижу отблески зари.

    В этом дальнем отраженьи,
    В этих отблесках огня
    Притаилось пробужденье
    Дней тоскливых для меня…

    23 августа 1899


    * * *

    Ночь тёплая одела острова.
    Взошла луна. Весна вернулась.
    Печаль светла. Душа моя жива.
    И вечная холодная Нева
    У ног сурово колыхнулась.

    Ты, счастие! Ты, радость прежних лет!
    Весна моей мечты далёкой!
    За годом год… Всё резче тёмный след,
    И там, где мне сиял когда-то свет,
    Всё гуще мрак… Во мраке – одиноко –
    Иду – иду – душа опять жива,
    Опять весна одела острова.

    11 марта 1900

    * * *

    Белой ночью месяц красный
    Выплывает в синеве.
    Бродит призрачно-прекрасный,
    Отражается в Неве.

    Мне провидится и снится
    Исполненье тайных дум.
    В вас ли доброе таится,
    Красный месяц, тихий шум?..

    26 мая 1901

    * * *

    За городом в полях весною воздух дышит
    Иду и трепещу в предвестии огня.
    Там, знаю, впереди — морскую зыбь колышет
    Дыханье сумрака — и мучает меня.

    Я помню: далеко шумит, шумит столица.
    Там, в сумерках весны, неугомонный зной.
    О, скудные сердца! Как безнадёжны лица!
    Не знавшие весны тоскуют над собой.

    А здесь, как память лет невинных и великих,
    Из сумрака зари — неведомые лики
    Вещают жизни строй и вечности огни…

    Забудем дольний шум. Явись ко мне без гнева;
    Закатная, Таинственная Дева,
    И завтра и вчера огнём соедини.

    12 июля 1901

    * * *

    Сумрак дня несёт печаль.
    Тусклых улиц очерк сонный,
    Город, смутно озарённый,
    Смотрит в розовую даль.

    Видит с пасмурной земли
    Безнадёжный глаз столицы:
    Поднял мрак свои зеницы,
    Реют ангелы вдали.

    Близок пламенный рассвет,
    Мертвецу заглянет в очи
    Утро после долгой ночи…
    Но бежит мелькнувший свет,

    И испуганные лики
    Скрыли ангелы в крылах:
    Видят — мёртвый и безликий
    Вырастает в их лучах.

    24 декабря 1901

    * * *

    Высоко с темнотой сливается стена,
    Там — светлое окно и светлое молчанье.
    Ни звука у дверей, и лестница темна,
    И бродит по углам знакомое дрожанье.

    В дверях дрожащий свет, и сумерки вокруг
    И суета и шум на улице безмерней.
    Молчу и жду тебя, мой бедный, поздний друг
    Последняя мечта моей души вечерней.

    11 января 1902

    * * *

    Днём вершу я дела суеты,
    Зажигаю огни ввечеру.
    Безысходно туманная — ты
    Предо мной затеваешь игру.

    Я люблю эту ложь, этот блеск,
    Твой манящий девичий наряд,
    Вечный гомон и уличный треск,
    Фонарей убегающий ряд.

    Я люблю, и любуюсь, и жду
    Переливчатых красок и слов
    Подойду и опять отойду
    В глубины протекающих снов.

    Как ты лжива и как ты бела!
    Мне же по сердцу белая ложь..
    Завершая дневные дела,
    Знаю — вечером снова придёшь.

    5 апреля 1902

    * * *

    Там — в улице стоял какой-то дом,
    И лестница крутая в тьму водила.
    Там открывалась дверь, звеня стеклом,
    Свет выбегал,— и снова тьма бродила.

    Там в сумерках белел дверной навес
    Под вывеской “Цветы”, прикреплен болтом
    Там гул шагов терялся и исчез
    На лестнице — при свете лампы жёлтом.

    Там наверху окно смотрело вниз,
    Завешанное неподвижной шторой,
    И, словно лоб наморщенный, карниз
    Гримасу придавал стене — и взоры…

    Там, в сумерках, дрожал в окошках свет,
    И было пенье, музыка и танцы.
    А с улицы — ни слов, ни звуков нет,—
    И только стёкол выступали глянцы.

    По лестнице над сумрачным двором
    Мелькала тень, и лампа чуть светила.
    Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом,
    Свет выбегал, и снова тьма бродила.

    1 мая 1902

    * * *

    Мне снились весёлые думы,
    Мне снилось, что я не один…
    Под утро проснулся от шума
    И треска несущихся льдин.

    Я думал о сбывшемся чуде…
    А там, наточив топоры,
    Весёлые красные люди,
    Смеясь, разводили костры:

    Смолили тяжёлые челны…
    Река, распевая, несла
    И синие льдины, и волны,
    И тонкий обломок весла…

    Пьяна от весёлого шума,
    Душа небывалым полна…
    Со мною — весенняя дума,
    Я знаю, что Ты не одна…

    11 марта 1903

    * * *

    По городу бегал чёрный человек.
    Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.

    Медленный, белый подходил рассвет,
    Вместе с человеком взбирался на лестницу.

    Там, где были тихие, мягкие тени —
    Жёлтые полоски вечерних фонарей,—

    Утренние сумерки легли на ступени,
    Забрались в занавески, в щели дверей.

    Ах, какой бледный город на заре!
    Чёрный человечек плачет на дворе.

    Апрель 1903

    ФАБРИКА

    В соседнем доме окна жолты.
    По вечерам — по вечерам
    Скрипят задумчивые болты,
    Подходят люди к воротам.

    И глухо заперты ворота,
    А на стене — а на стене
    Недвижный кто-то, чёрный кто-то
    Людей считает в тишине.

    Я слышу всё с моей вершины:
    Он медным голосом зовет
    Согнуть измученные спины
    Внизу собравшийся народ.

    Они войдут и разбредутся,
    Навалят на спины кули.
    И в жолтых окнах засмеются,
    Что этих нищих провели.

    24 ноября 1903

    ИЗ ГАЗЕТ

    Встала в сияньи. Крестила детей.
    И дети увидели радостный сон.
    Положила, до полу клонясь головой,
    Последний земной поклон.

    Коля проснулся. Радостно вздохнул,
    Голубому сну ещё рад наяву.
    Прокатился и замер стеклянный гул:
    Звенящая дверь хлопнула внизу.

    Прошли часы. Приходил человек
    С оловянной бляхой на тёплой шапке.
    Стучал и дожидался у двери человек.
    Никто не открыл. Играли в прятки.

    Были весёлые морозные Святки.

    Прятали мамин красный платок.
    В платке уходила она по утрам.
    Сегодня оставила дома платок:
    Дети прятали его по углам.

    Подкрались сумерки. Детские тени
    Запрыгали на стене при свете фонарей.
    Кто-то шёл по лестнице, считая ступени.
    Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей.

    Дети прислушались. Отворили двери.
    Толстая соседка принесла им щей.
    Сказала: “Кушайте”. Встала на колени
    И, кланяясь, как мама, крестила детей

    Мамочке не больно, розовые детки.
    Мамочка сама на рельсы легла.
    Доброму человеку, толстой соседке,
    Спасибо, спасибо. Мама не могла…

    Мамочке хорошо. Мама умерла.

    27 декабря 1903

    СТАТУЯ

    Лошадь влекли под уздцы на чугунный
    Мост. Под копытом чернела вода.
    Лошадь храпела, и воздух безлунный
    Храп сохранял на мосту навсегда.

    Песни воды и хрипящие звуки
    Тут же вблизи расплывались в хаос.
    Их раздирали незримые руки.
    В чёрной воде отраженье неслось.

    Мерный чугун отвечал однотонно.
    Разность отпала. И вечность спала.
    Чёрная ночь неподвижно, бездонно —
    Лопнувший в бездну ремень увлекла.

    Всё пребывало. Движенья, страданья —
    Не было. Лошадь храпела навек.
    И на узде в напряженьи молчанья
    Вечно застывший висел человек.

    28 декабря 1903

    ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

    Ранним утром, когда люди ленились шевелиться,
    Серый сон предчувствуя последних дней зимы,
    Пробудились в комнате мужчина и блудница,
    Медленно очнулись среди угарной тьмы.

    Утро копошилось. Безнадёжно догорели свечи,
    Оплывший огарок маячил в оплывших глазах.
    За холодным окном дрожали женские плечи,
    Мужчина перед зеркалом расчёсывал пробор в волосах

    Но серое утро уже не обмануло:
    Сегодня была она, как смерть, бледна.
    Ещё вечером у фонаря её лицо блеснуло,
    В этой самой комнате была влюблена.

    Сегодня безобразно повисли складки рубашки,
    На всем был серый постылый налёт.
    Углами торчала мебель, валялись окурки, бумажки,
    Всех ужасней в комнате был красный комод.

    И вдруг влетели звуки. Верба, раздувшая почки,
    Раскачнулась под ветром, осыпая снег.
    В церкви ударил колокол. Распахнулись форточки,
    И внизу стал слышен торопливый бег.

    Люди суетливо выбегали за ворота
    (Улицу скрывал дощатый забор).
    Мальчишки, женщины, дворники заметили что-то,
    Махали руками, чертя незнакомый узор.

    Бился колокол. Гудели крики, лай и ржанье.
    Там, на грязной улице, где люди собрались,
    Женщина-блудница — от ложа пьяного желанья —
    На коленях, в рубашке, поднимала руки ввысь.

    Высоко — над домами — в тумане снежной бури,
    Нa месте полуденных туч и полунощных звёзд,
    Розовым зигзагом в разверстой лазури
    Тонкая рука распластала тонкий крест.

    3 февраля 1904

    Метки: ,

    Оставить комментарий

    Spam Blocking by WP-SpamShield