» Даниил Гранин об Ольге Берггольц | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.
  • Метки

  • автор: admin дата: 21st April, 2011 раздел: Русская поэзия

    Узкая тропка вела между высоких снежных сугробов. По бокам дымили развалины домов. Я шёл где-то в районе Благодатного. Этому району досталось от снарядов и от бомбёжек.

    Выглянуло солнце, снег заискрился. Не помню, был, наверное, февраль 1942 года, и был мороз. Я возвращался из штаба армии к себе в часть, «на передок». Вдруг стук метронома оборвался, из репродуктора зазвучал женский голос. Низкий, чуть хрипловатый, грудной, такой голос сразу запоминается. Среди блокадной тишины, а в Ленинграде никогда не было так тихо, как в блокаду, голос этот разносился далеко. Женщина читала стихи:

    И ты, мой друг, ты даже в годы мира
    Как полдень жизни будешь вспоминать
    Дом на проспекте Красных Командиров,
    Где тлел огонь и дуло от окна,
    Ты выпрямишься вновь, как нынче, молод…

    Я остановился, чтобы скрип снега не мешал. Стоял, слушал, пока мороз не сковал ноги.

    …Ликуя, плача, сердце позовёт
    И эту тьму, и голос мой, и холод,
    И баррикаду около ворот.

    Она читала, как читают поэты, запиналась, будто читала только что написанное.

    У поэтов своё чтение, не схожее ни с какими артистами:

    В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
    Где смерть, как тень, тащилась по пятам,
    Такими мы счастливыми бывали,
    Такой свободой бурною дышали,
    Что внуки позавидовали б нам.

    («Февральский дневник», 1942)

    По дороге в Шушары, к себе в батальон, я думал, неужели это будет, что нам станут завидовать, что страшное наше существование превратится в легенду. Насчет Победы я не сомневался, и то, что вряд ли доберусь до неё, тоже знал, но то, как там, в будущем, они, ленинградцы, воспримут Блокаду, всё то, что с ними было, это я услыхал впервые. Господи, а что если она права? Кто «она», я понятия не имел. Только после войны я узнал её, узнал по голосу: Ольга Берггольц.

    Она оказалась красивой, с золотистой копной волос, тоненькой, летящей. Когда я стал писателем, мы познакомились, и чем чаще я её видел, тем больше она нравилась, действовала её завораживающая сила. Её обожали все, прежде всего те, кого тогда называли «низшим персоналом»,— уборщицы Дома творчества, дворники, почтальоны, служащие в издательстве, в газетах, машинистки, курьеры. Привлекала её распахнутость, бесстрашие, она, как никто в те годы, позволяла себе быть самой собой. Она ничего не боялась. Блокада ли сделала её такой, то ли 1938 год, когда её арестовали и там, в НКВД, вытоптали у неё, беременной, ребенка. За что? За то, что она была женой поэта Бориса Корнилова — «врага народа». Мы привыкли винить в этих зверствах систему, Берию, Сталина, но ведь никто не приказывал ленинградским следователям, молодым ребятам, совершать над молодой женщиной подобное надругательство.

    Все 900 дней Блокады она пробыла в Ленинграде, выступала на радио, писала стихи, читала стихи, стала музой города, поддерживала дух горожан. Её голоса ждали «в квартирах чёрных, как пещеры, / У репродукторов глухих».

    Другие писатели прибывали в блокадный город, отбывали на Большую землю, Ольга несла свою вахту неотлучно. В истории Ленинградской эпопеи она стала символом, воплощением героизма блокадной трагедии. Её чтили, как чтут блаженных, святых.

    Она ничего не боялась. Я убедился, что боялись её все эти городские чиновники, партийные вожди. Боялись её стихов, её языка, её беспощадной откровенности. Беспощадна она была и к своей поэзии.

    Нет, не из книжек наших скудных,
    Подобья нищенской сумы,
    Узнаете о том, как трудно,
    Как невозможно жили мы…

    Такие стихи не читают с эстрады, не проходят в школах.

    А те, что вырвались случайно,
    Осуждены ещё страшней
    На малодушное молчанье,
    На недоверие друзей.

    Слова её точны — это действительно было «ещё страшней». С годами поэзия её крепчает, становится всё более провидческой. Не случайно Евгений Евтушенко, выпуская в 1995 году антологию русской поэзии «Строфы века», признавался, что относился к её мастерству снисходительно, однако неожиданно для себя был поражён, как много стихов он выбрал: «Берггольц выдержала испытание и как гражданский поэт, и как лирик, а это удел только крупных личностей».

    Я думаю, что она сумела передать не только состояние души военных лет, но и сложнейшие противоречия советской жизни, мучительной, укреплённой и освещённой несбывшейся мечтой о справедливости.

    А ведь как права она оказалась: именно в блокаду Ленинградцы, отрезанные от страны, впервые ощутили себя среди голода, воя бомбёжек, свободными — свободой бурною дышали».

    Она и после войны сохранила эту свободу. Когда на меня обрушилась критика за рассказ «Собственное мнение», она единственная, не раздумывая, выступила против идейных жандармов в мою защиту. Её никто и ничто не могло остановить.

    «Здесь оставлено сердце моё», — писала она напоследок, это относилось и к Пискаревскому кладбищу, куда начальники не позволили её похоронить. И к питерцам, к памяти о войне, к надежде, что слова её — «Никто не забыт, и ничто не забыто» — будут для новых поколений что-то значить.

    Декабрь, 2008

    Процитировано по: Берггольц О. Память: Стихотворения, поэмы, проза. – Спб.: Издательская Группа “Азбука-классика”, 2010. – 288 стр.

    Метки: ,

    Оставить комментарий

    Spam Blocking by WP-SpamShield