» Поэты о поэтах | Поэзо Сфера – Стихи, русская поэзия, советская поэзия, биографии поэтов.

Рубрика ‘Поэты о поэтах’

Вера Инбер

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

Цитируется по: День Поэзии 1968, “Советский писатель”, Москва, 1968, 240 стр.

В 1922 году я поселилась в Москве. Нелёгкое время… Хотя у меня было уже три поэтических сборника, я переживала некий «поворотный» кризис. Старый мой читатель был утрачен, новый не приобретён, а главное, не было приобретено ощущение времени…

В этом же году в Москве появилось два молодых поэта, два Михаила — Светлов и Голодный. Они были моими земляками по Украине, как и я, приехали оттуда. Приехали завоевать Москву и литературу. И они несравненно легче завоевали то, к чему стремились, нежели такая «хрупкая попутчица», как я. И несравненно легче жилось и дышалось им, нежели мне. Они неразрывно сливались и с эпохой и со средой, о которой писали.

Шли годы. Прошло десять лет. Шёл пятнадцатый год Революции. Весной 1932 года вместе со Светловым и Иосифом Уткиным я совершала поездку по Украине, которую мы покинули в 1922 году. Мы выступали в Харькове, Киеве, Брянске (Брянск тогда числился в Черниговской области). В моём родном городе Одессе. В своих старых записях я читаю:

«8 марта 1932 года. Харьков. Гостиница. Сегодня вечером выступаю с Уткиным и Светловым. Все билеты проданы.

Я боюсь не потому, что не уверена в себе. А потому, что моё положение ложно. «Беспринципный блок». Как же: два комсомольских поэта и «мелкобуржуазная» Вера Инбер».

Но все страхи и опасения мои оказались ложными.

Мы выступали каждый день и поневоле были вынуждены слышать друг друга, читающих в основном одно и то же. Я отлично помню, что читал Светлов. Особенно запомнились мне два стихотворения: «Гренада» и «Живые герои».

автор: admin дата: 6th June, 2009 раздел: Забытые имена, Поэты о поэтах, Советская поэзия

В. Лифшиц

АЛЕКСЕЙ ЛЕБЕДЕВ

Цитируется по: “День Поэзии. 1960?, Советский писатель, Москва, 1960.

В морском бастионе Финского залива — городе Кронштадте — есть улица, названная именем поэта Алексея Лебедева. Для тех, кто любит стихи, остались два его маленьких сборника — «Кронштадт» и «Лирика моря», вышедшие при его жизни. А для тех, кто его знал, в памяти остался и он сам — живой и уже никогда не стареющий.

Невысокого роста, широкоплечий, сильный, года за три до войны он, курсант военно-морского училища, пришёл в «Молодое объединение» ленинградских поэтов со стихами о море, о флоте, о романтической морской службе. Чётко, словно рапортуя, он читал:

О бойцах, изведавших глубины,
берегущих пушки и рули,
жгущих уголь, знающих машины,
выводящих в битву корабли…

У всех начинавших свой литературный путь вместе с Алексеем Лебедевым он вызывал чувство, которое не назовёшь иначе как влюблённостью. Всё в нём радовало: его дарование, его дружелюбие, его открытый нрав. Вдумчиво и очень сознательно Алексей готовил себя к военно-морской службе и шёл к поставленной задаче целеустремленно, как торпеда. Отлично учился. Отлично знал английский язык. Был отличным боксёром. Ему не надо было искать «свою тему»,— смысл его жизни был смыслом его поэзии.

В самом начале войны подводная лодка, на которой Лебедев служил штурманом, ушла на боевое задание и не вернулась. Я узнал об этом на фронте, под Ленинградом. Для меня это была первая личная потеря.

Вскоре ко мне попало стихотворение Лебедева, написанное им накануне его последнего выхода в море. Оно и сейчас хранится у меня, неумело напечатанное на четвертушке бумаги, а сбоку — приписка, сделанная летящим лебедевским почерком, где буква «т» напоминает корабельную мачту: «Печатал я сам, потому извините…» Вот это стихотворение:

автор: admin дата: 3rd June, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Кайсын Кулиев

Памяти друга

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

Мне грешно роптать на судьбу и винить её в том, что она лишила меня радости общения с крупнейшими поэтами-современниками. Не стану называть имён — пусть даже тень хвастовства не ляжет на мои заметки. Поэт должен быть душевно свободным, как ветер, который проходит по зелёной чинаровой роще. Но не хвастливым и не чванливым. Я не за робость, а за скромность. Робость в творчестве — это бескрылье, ведущее к эпигонству. Скромность же — путь к самокритичности, а потому и к плодотворности.

Таким я знал поэта, о котором думаю сейчас. Он был истинным художником и в том, что им сделано, и в замыслах. О нём я думаю часто потому, что ему в высшей степени были присущи порядочность, душевная чистота и честность, так же необходимые для поэта, как зелень для дерева каждой весной. О нём я думаю часто потому, что его дружба принесла мне много радости. Я любил его. Он был поэтом во всём.

Стремление быть правдивым и искренним, оставаться самим собой, белое называть белым, а чёрное чёрным — естественное желание и состояние таланта, его прирождённое свойство. Таким я запомнил Дмитрия Кедрина. Он настоящий поэт, истинный мастер. Я не пишу эти заметки по тому принципу, что об умерших полагается говорить только хорошее. О Кедрине ни один порядочный человек не мог бы говорить плохое. Надо стараться быть верным истине. Платан должен оставаться платаном и ольха — ольхой. От того, что ничего не будем преувеличивать или же скажем о недостатках крупного человека, нисколько он не станет меньше. Наоборот, когда людей с живой кровью и плотью, ходивших, как говорится, по грешной земле, пытаемся превратить в иконы или ангелов, вот тогда-то мы и делаем дурное дело. Такое иконизирование было противно им, живым. Почему забываем об этом? Не надо людей превращать в богов.

При обращении к памяти любого деятеля преувеличивать так же не хорошо, как и умалять. А истинный художник не нуждается в ложной славе даже посмертно. О ней мечтает только посредственность. Я не хочу, чтобы мой живой, красивый собственной красотой Митя Кедрин был превращён в зализанную икону. У него тоже были уязвимые места и в жизни и в работе. Но его совестливость и бескорыстие, скромность и требовательность к себе были действительно прекрасны. Таким людям обычно живётся нелегко. Кедрин жил трудно. Но, несмотря на это, как подлинный талант, в маленькой деревенской комнатке высек из своего сердца сильные трагические поэмы — «Зодчие», «Рембрандт», «Конь», «Приданое», «Певец». Их мощная живопись и суровая мудрость прекрасны. Я в молодости не до конца понимал значение этих замечательных вещей, их серьёзность и актуальность. В них мы видим всю прозорливость Кедрина, народную основу его философии жизни. Если Кедрин по-настоящему ценил поэта, то говорил о нём: «Мастер без дураков!» А знал ли он, что и сам был таким?

автор: admin дата: 1st June, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Русская поэзия

Павел Антокольский

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ

Цитируется по: День Поэзии 1967, “Советский писатель”, Москва, 1967, 256 стр.

В 1968 году Валерию Брюсову исполняется девяносто пять лет,— чуть ли не целый век русской и мировой истории. Перед глазами возникает воздушная перспектива времени. А если при этом вспомнить, что Валерий Брюсов был одним из первых деятелей старой русской интеллигенции, которые после Октября открыто и смело встали на сторону победившего рабочего класса России, тогда воздушная перспектива времени ещё больше проясняется в отношении Брюсова, его личность и его историческая судьба выёрастают в своей поучительности, интерес к нему углубляется.

Мне странно и как-то страшновато вспоминать о том, что в 1920 году, когда я впервые увидел и узнал Валерия Яковлевича, он был на целых пять лет моложе сегодняшнего Константина Симонова. А мне, робко входившему в поэзию дебютанту, Брюсов представлялся не только высокочтимым мастером и метром, но и стариком! Между тем ему было всего сорок семь лет…

«Кафе поэтов» — странное, подозрительное, мало кому нужное заведение на Тверской (ныне улица Горького). Еды в нём никакой, разве только чай с сахарином, пироги с морковью, да ещё чёрный, как дёготь, кофе, смолотый из пережжённых зерен ячменя или бобов. От него всю ночь першит в горле. Может быть, и забредёт сюда случайно приезжий командированный, которому некуда деваться, да в полутёмном углу сверкнёт глазами в синих бессонных кругах чекист в чёрной кожанке.

Здесь по вечерам собираются поэты, их мало, все, как на грех, неизвестные, ещё нигде не печатавшиеся. Они опасливо дружат друг с другом. Их высокий покровитель готов с первого же раза честно влюбиться в каждое едва проявившееся дарование,— делает он это безотказно, исступлённо, с полной отдачей себя, своего времени, своих знаний. Это Валерий Брюсов.

Мои школьные годы прошли под знаком его поэзии, его стиховой и общей культуры, его ритмов и словаря,— отточенного и на славу отчеканенного блеска. И если впоследствии, к 1920 году, этот блеск сильно потускнел,— всё равно мне хочется помянуть добрым словом этого замечательного человека. Пускай возможно яснее, рельефнее и реальнее возникнет на этих страницах образ стройного, сухощавого, подтянутого поэта — с движениями быстрыми и резкими, с бородкой и усами, уже далеко не чёрными, как на знаменитом портрете Врубеля, но серебряными, с глазами, как будто подведёнными по-цыгански чёрным углём. Артистична была его старомодная вежливость, его бодрствующая готовность помочь, растолковать, внимательно вникнуть в нового человека. Артистична грандиозная памятливость на любые чужие стихи, от римских классиков до Пастернака. Артистичен талант пропагандиста, способность и желание увлекать других всем, что ему казалось достойным увлечения.

автор: admin дата: 27th May, 2009 раздел: Поэты о поэтах, Советская поэзия

Евгений Сидоров

Смысл и форма

( О стихах Давида Самойлова)
Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

У Давида Самойлова есть стихотворение «Память».

Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь.
И птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут.

Медленно, словно спросонок, ворочаются слова. Свободный стих подчёркивает неустоявшееся зыбкое состояние, и только к концу строфы образ памяти начинает обретать чёткий ритмичный рисунок. Экран мысли светлеет, поступь стиха становится стройной, и как награда приходит первая, пока ещё робкая, рифма:

И там, в пернатой памяти моей,
Все сказки начинаются с «однажды».
И в этом однократность бытия
И однократность утоленья жажды.

Всё готово, всё созрело для финального четверостишия. Память поэта опровергает, преодолевает однократность бытия. Ведь, в сущности, поэзия, как и музыка, есть воспоминание, возвращающее жизни её моменты, уже исчезнувшие, но продолжающие свою действительность в художественном сознании. Для Самойлова такое возвращение сопряжено со стиховой гармонией, понимаемой в классически строгом смысле этого слова. Последняя, главная строфа стихотворения безупречна по смысловой и музыкальной инструментовке:

Но в памяти такая скрыта мощь,
Что возвращает образы и множит
Шумит, не умолкая, память-дождь
И память-снег летит и пасть не может.